Интервью с Марией Николаевной Сухановой (Круппа), 1942 г.р.

Интервью с Марией Николаевной Сухановой (Круппа), 1942 г.р.

12.07.2014, Бардина Пана Елизаровна, Музей г. Северска.
ФИО переселенцев
Заринш
Карпович
Круппа
Лепинш
Скуратович
Суханов
Тип материала
История
Периоды переселения
После 1917 года
Места переселения
Варгатер, Томская губерния
Минеевка, Томская губерния

Похожие материалы

У матери в паспорте было записано – белоруска, а дети половина была записана белорусами, половина – русскими. Братья, например, Юзеф, Володя, Николай были записаны белорусами, а сестры, в том числе и сама М.Н. – русскими. В её метриках (свидетельстве о рождении) было записано, что мать белоруска, но никто не предлагал, когда получала паспорт, какую национальность выбираете, просто записали русской и все. В Северск М.Н. приехала в 1962 г. – вышла замуж за северского, брат познакомил, до этого работала после окончания училища бухгалтером в Томске.

В Сибирь, в Чаинский район Томской области (тогда это была Новосибирская область, центр был в Новосибирске – в документах написано) в 1929 г. был сослан дед, отец матери М.Н. – Скуратович Станислав Адамович,из Белоруссии, из Минской области, Смолявичинского района, д. Клиники, это недалеко от Хатыни. Матери, ее звали Амилия, было тогда 15 лет, она с 1914 г.р. Дед был примерно с 1890 г.р., потому что мать у них была третьим ребенком. Бабушка – Скуратович Аршуля Ивановна. У них было 8 детей. Деда сослали вместе со всей семьей за то, что он не стал вступать в колхоз. В 1929 г. там заставляли всех в колхоз вступать, а дед говорил так: «Весь хутор вступит, я посмотрю, потом может и я вступлю». Он был работящий, семья большая, все хорошо работали, хозяйство было большое, вот их и раскулачили. Им дали на сборы сутки, они взяли с собой кое-какую одежду, хлеб и сало в дорогу. Их посадили на поезд и до Томска они ехали на поезде, потом их привезли на пароходе в Чаинский р-он, д. Минеевку. Ехали всей семьей, только одна дочь – тётя Юзефа уже была замужем, и она осталась в Белоруссии. Потом в годы войны она погибла от осколка снаряда прямо на крыльце своего дома, а ее муж в это время был в партизанах. Эта деревня вся была разбомблена, и её фашисты сожгли дотла. Если бы семья деда не уехала в Сибирь, то вероятно бы все там погибли. Сейчас в Белоруссии живет дочь тети Юзефы, и М.Н. с ней поддерживает отношения, переписывается.

В Минеевке, это недалеко от с. Подгорного, когда приехали, как мать рассказывала, жить было негде. Потом им кто-то дал баню, и жили в бане. Потом построили избу. В одном доме жили человек десять - дети и родители. Бабка была крутая, все ей подчинялись. Когда жили в Белоруссии, она только у печки стояла, готовила еду, варила варенье из вишен. Остальную работу делали дочери и сыновья. Дочери пряли, ткали, всё было домотканое. А мужики на полях работали. У деда было три сына, маминых брата – Людвиг, Казимир, Юзеф, молодые парни. В 1939 г., когда им было по 19-20 лет, их всех троих забрали и потом расстреляли в Колпашево в тюрьме. Всех молодых мужиков тогда в деревне забрали, по всей деревне их гнали. Приезжали, наверное, за дедом, а он в бане катал валенки, старый уже, вот молодых и забрали. Обращались в Новосибирск, отписка была, что у одного заворот кишок, у двух – язва желудка, из-за чего погибли, что работали где-то на золотых приисках. А на самом деле их расстреляли в Колпашевской тюрьме, когда там нашли много костей, вымывали их из берега винтом парохода – там и наши были. В Минеевке других семей белорусов, кажется, не было, мать не рассказывала, но точно не знает. А в д. Таскино, где жили потом, других семей белорусов не было, кроме семьи отца – Круппа.

Мать в 1941 г. вышла замуж в д. Таскино Чаинского р-на за Круппа Николая Ивановича, тоже белоруса, но не католика. Бабушка Аршуля, как мать рассказывала, её долго ни за кого замуж не отдавала, хотела, чтобы вышла только за «своего», белоруса-католика. К матери сватались несколько раз, но бабушка отказывала, «искала, чтобы жених был своей веры». Вот только за девятого по счету, за белоруса, хоть и не католика, отдала мать замуж. А у отца М.Н. – Круппа Н.И., родители тоже приехали из Белоруссии, из Гомельской области, приехали сами, их не ссылали. Мама отца поддразнивала: «Вы ехали сами, думали, что здесь калачи на березах растут». А отец мать поддразнивал: «Католик – насрал на столик». А мать ему: «А русский не ведал, взял, да собедал!». Так они друг друга поддразнивали, М.Н. все это помнит с детства. Еще отец, когда сердился, ругался на мать: «Кулачка ты такая-сякая!», и по-матершинному. А мать отвечала: «А ты – голодранец, свататься приехал в чужих штанах!» Но все равно они жили дружно, у них было 8 детей (трое умерли маленькими) – братьев и сестер М. Н. – Вовка, Коля, Юзик, Мария, Алина, Рая. При получении паспортов часть детей была записана по фамилии Круппа с одной «п», часть с двумя «п». Считает, что это зависело от секретарей в сельском совете, кто как хотел, так и записывал, не сами себя записывали. С этой фамилией в девичестве, кто только и как ее ни называл. Например, преподаватель в училище спросил «Вы – немка?». Врач-еврей спросил: «Вы – еврейка?» А про брата, он такой чернявый, спрашивали, он – грузин?

Какую пищу готовила мать в детстве? Как вспоминает М.Н., еду мать готовила такую же, как и у всех в деревне. Каких-либо белорусских названий и блюд, не помнит, чтобы были. Но, например, делали клецки из теста. Это был молочный суп с клецками – кипятили молоко, разбавляя его водой, а потом в кипяток бросали кусочки теста, отщипывая их руками, не раскатывая. Еще молочный суп делали с галушками, которые катали в виде круглых шариков из тертой картошки. Кипятили молоко с водой и бросали в него галушки. Мать варила еще молочный кисель, густой, его хлебали ложками. Из картошки, тертой на терке, делали драники, в них добавляли лук, и жарили на сковородке. Ели со сметаной. Было еще такое блюдо – затируха. Варили бульон из дичи – утки или куропатки, рябчика. Курицу редко варили, потому что курицы несли яйца, а дичь добывали на охоте. Отваренную утку вытаскивали на блюдо и разрезали на куски. А в горячий бульон лили струйкой, понемногу разведенную в воде муку, как при изготовлении сейчас подлива. Получался бульон как кисель не сильно густой. В железные миски клали кусок птицы, наливали этот бульон и хлебали ложками.

Мать всю жизнь работала в колхозе, например, лен мяла, и любую работу делала. Отец был трактористом, поэтому, когда началась война, его не сразу на фронт взяли, бронь была. Только в 1943 г. взяли. С фронта он вернулся инвалидом 2-ой группы, с перебитой у плеча рукой. А семья была большая, все надо было делать, он работал изо всех сил. Кто-то донес, что у него рука нормально работает, и ему дали не вторую, а третью группу инвалидности. В семье было принято, что родителей называли на «вы». Еще М.Н. помнит, что в детстве перед едой читали молитву на иконы в переднем углу, а слова молитвы, возможно католические? Плохо помнит, что-то такое: «Мице сына…». Наверное, это «Отче наш»? Когда М.Н. родилась, как мать рассказывала, ее не крестили, а только «погружали», что делал ссыльный поляк, то есть по католически. Сейчас М.Н. хочет сама сходить в православную церковь и креститься по-настоящему. В костел не хочет ехать. Она была там, в томском костеле, в 2004 г., когда умерла мать. Мать умерла в деревне, а М.Н. в это время жила в Северске, и она, когда было девять дней после смерти, поехала в Томск в костел, чтобы поставить свечку, заказать молебен. Долго искала этот костел, потом лезла по снегу на эту высокую гору, где он стоит, так что когда добралась до него, уже служба закончилась, и все уходили. Встретила ксендза – высокий такой, крупный мужчина, он спросил, что она хочет. М.Н. сказала, что сегодня 9 дней, и она хочет помянуть мать, потому что она была католичкой. Ксендз сказал: «Пойдемте, побеседуем». Провел ее и сказал, что у католиков поминают не на девятый день, а на седьмой, и потом – не на сороковой день, а на 37-й, кажется так он сказал. Потом он сказал, что помянут, и пригласил саму М.Н. приходить на службу. Но она так больше и не ходила туда.

Дед с бабушкой, и мать тоже, были католики и ходили в костел и в Белоруссии, и в Сибири. Но когда мать с мужем и своей семьей жили в Таскино, там не было католиков, и мать вместе с православными отмечала праздники – Пасху и другие. А потом, в 1949 г., привезли туда ссыльных латышей, семей пять. Они были католики, и когда они узнали, что мама тоже католичка, то стали приглашать её к себе. И она вместе с ними отмечала католические праздники, а вместе с русскими – православные. Латыши, фамилии у них были Заринш, Лепинш, имя Скайдра, были образованные, среди них были врачи, учителя. Однажды маму от сердечного приступа спасла латышка, вовремя поставила ей укол, пока врача еще не могли дождаться. У матери уже ногти посинели, и нас детей звали с ней попрощаться. А латышка пришла, укол поставила, и матери стало лучше. Латыши по-русски говорили плохо, но мы, ребятишки с их детьми обменивались хлебом. Им нравился наш хлеб, а нам – их. У них хлеб был несоленый и с тмином, тоже дрожжевой, а у нас обычный, соленый, дрожжевой. Они дали нам попробовать, а мы им, и так понравилось обмениваться. Латыши начали садить помидоры, и мы у них научились, у нас их раньше не было. В Таскино жили русские старожилы, местные, ссыльные латыши и еще ссыльные из Поволжья немцы. Училась с ними в школе.

Еще был такой случай в начале 1990-х гг. В Томск приезжал из Польши какой-то ксендз, он ездил и по всей области. И брат М.Н. с ним встретился, рассказал, что у нас мать – католичка, белоруска – Скуратович Амилия Станиславовна, 1914 г.р., живет в с. Варгатер Чаинского р-на, и попросил к ней заехать. Мать уже была старенькая. И этот ксендз заехал к ней, кое-как ее нашел, потому что по мужу она – Круппа. Они долго беседовали, он ей пожелал дожить до ста лет. Она немного не дожила до 90 лет, хотя всю жизнь была сердечница, лечилась всякими отварами и травами, настоями.

Отец – Круппа Н.И. был белорус, у него мать была белоруска – Карпович Ольга Степановна. У неё отец и мать были белорусы. У них и у матери, и у бабушки был акцент, как-то слова выговаривали не так. Бабушка, например, так ругалась: «Псев-курва, твою мать». Они были из Гомельской области, в Сибирь приехали сами. У бабушки Аршули тоже был акцент, она песни пела на белорусском языке. Дядю Юлиса по-русски Иваном стали звать. Бабушка Аршуля болела и умерла в 1952 г., а дед еще раньше. Дер. Таскино в 1962 г. исчезла, потому что колхозы укрупнили, и все переехали на центральную усадьбу в с. Варгатер. Мы тоже переехали, дом перевезли. Колхоз был имени Тельмана.


Условные
обозначения
столица
региона
город село деревня,
поселок
до 1917 года
после 1917 года
до и после 1917 года
Населенные пункты

Комментарии (0)